#23. Настя
Возраст: 28 лет
Диагноз: Булимия, депрессия
Впервые мне стало плохо так, что усадило и заставило думать что происходит, когда я ещё училась в школе, лет в 14. Как с этим справиться я не имела ни малейшего понятия, и сейчас понимаю что мои друзья тоже, потому что их советы и насторожённость дали ощущения безвыходности и изолированности моей боли от всего мира.

Я попробовала чуть обратиться к церкви и мне не помогло. Уже существовал интернет, но в некоторые части внутреннего лабиринта не доходит ни малейшего света, и потому, наверное, помогающей информации я не нашла — только ту, что вгоняло в одиночество без края.

Иногда, встречаясь с друзьями, я хотела исчезнуть от боли и непонимания, и однажды когда я поделилась этим, это увеличило пропасть между нами многократно. Что происходило в этот момент в моей жизни? Практически ничего. Если убрать из уравнения меня, то все было в порядке: учёба, друзья, в семье все живы здоровы, ну с влюбленностями не получалось — разве редкость в 14 лет? Отношения дома напряжены, стыд за то, какая я, истерики — и вроде тоже не исключительная редкость.

Я пробовала алкоголь на безудержных вечеринках с друзьями, и сначала он веселил, но это быстро сошло в усиление тоски и боли, так что потом меня уже от него тошнило. И в какой-то момент, отчасти с подачи окружавших меня людей, я попала в петлю расстройства пищевого поведения. Помню как это долго начиналось, вроде как ничего особенного — ну вырвало после еды большими стараниями, и даже как-то какая-то мелочь, то ли пугающая, то ли можно гордиться что я в каком-то тренде. Что мои переживания и бездонная депрессия объединяют меня с другими страдающими людьми, и иногда я даже могла поверить, что мои страдания реальны (оттого не так пугающе бесконечны).

А потом всё оказалось слишком: булимия развилась в бесконечную лихорадку, и если раньше я не понимала, что я скрываю, то в тот момент у меня появился настоящий повод чувствовать себя больной. Булимия усилила депрессию, и она призывала её кажется каждый раз, как я объедалась и вызывала рвоту — а это продолжалось около 4 лет и обычно не один раз в день.

В моменты отчаяния я попробовала наносить порезы на тело, и это очень помогало входить в контакт с внутренней болью, и мне становилось легче. Но в ловушке булимии изможденному человеку это хоть и отрада, но выздоровление казалось фантастикой. Я тогда искала поводы, чтобы вообще продолжать жить, и основным стало желание излечиться от булимии — мне казалось, это что-то очень гуманное и соответствующее моим ценностям. Больше ощутить не получалось.

За все эти 4 года периодами я вообще не общалась ни с кем — и сейчас это кажется лучшим, что я могла тогда сделать. Я была словно израненный со всех сторон зверь, забравшийся в пещеру чтобы хоть чуть успокоить эту ноющую, постоянно ретравмирующую боль. Я смотрела фильмы и сериалы, и, мне кажется, не один год постигала реальность и красоту боли, смотря как её испытывают другие. Так я посмотрела все сезоны Доктора Хауса два раза подряд, но там где не даёшь болеть и экстаза не случается.

Но маленькими шагами или поползновениями я приближалась куда-то в новую сторону. За это время несколько раз я отправлялась в путешествия, где все мои симптомы исчезали. На неделю, примерно. Я подумала, что я очень люблю путешествия (можно ли себе представить другое, если я там будто воскресала?). Хотя, конечно, мне было больно возвращаться назад, и я постепенно сходила обратно в непрекращающуюся агонию, и наверное на новые уровни предположений, что я проклята, и никого в целом мире нет, кто смог бы поддержать меня, и быть со мной в той реальности, коснуться меня.

Однажды в 18 лет после такого путешествия я вернулась похорошевшая и веселая. Я мучалась и не хотела обратно, и я впервые пошла к психотерапевту в поликлинике. Мне не повезло, его не было на месте, и я разрыдалась в коридоре (меня даже кто-то успокаивал и очень долго звал на свидание, что чуть поддержало надежду на связь с миром). И я пошла второй раз, и мне снова не повезло — там оказался психотерапевт, который на мои слёзы (безудержные) и рассказ посоветовал здоровое питание и настойку элеутерококка, а ещё знакомиться с людьми на улицах.

Я испытала огромное облегчение, что я хотя бы попробовала, ну а то, что меня не поймут, я и так тогда подозревала. Я подумала, что вот я и излечилась (я всегда так хотела думать), но через пару месяцев меня (кажется, после просмотра «Донни Дарко») накрыло так, что утром я взяла паспорт и поехала вместо института в психоневрологический диспансер.

Боль обнажилась и напугала меня особенно убедительно, я поняла: терять мне нечего. Я пришла в регистрацию и сказала, что мне очень плохо, попросила завести мне карту и отправить меня срочно к врачу. Меня отправили, мне не повезло. В кабинете сидела невыразительная отстранённая врач и огромная медсестра, которая во время моего рассказа шептала врачу «спросите сколько она весит». Я сделала вид, что за своими всхлипами и слезами не слышала. Я поняла что мне нечего терять и говорила всё. И что я бы и ОК закончить это всё, но у меня есть ощущение, что физическая смерть эти страдания не закончит, что есть другой путь, и пока я жива, хочу воспользоваться этим и хочу помочь себе, хотя за эти годы я не нашла способа это сделать и не могу его представить, но я готова верить в неизведанное.

Для врачей из диспансера тогда это звучало латентной шизофренией, как оказалось. Врач сказала: ты конечно попала, но в больнице тебе не место, приходи лечиться в дневной диспансер. Я пришла, говорила с врачом (в кабинете сидели два врача и принимали пациентов, порой одновременно). Говорила с психологом (меня протестировали и подтвердили ложный диагноз). Созвали комиссию, на которой я чувствовала себя на прослушивании в цирк уродов («Покажите ваши порезы и шрамы. Вы улыбаетесь?»). Прописали и выдавали нейролептики и антидепрессанты.

Тогда это было для меня победой. Ко мне кто-то был внимателен и даже ласково говорил, не пытаясь спрятаться от боли. От нейролептиков я еле доходила до кровати и спала как неживая сколько угодно. От ощущения, что я что-то делаю и кому-то показываю свою боль, я ощущала эйфорию. Я принимала лекарства несколько месяцев, когда мне их выдавали. Потом я привыкла к ним, и уже более менее нормально бодрствовала. Меня выписали и сказали приходить раз в год, если ничего не беспокоит, а лекарства принимать хотя бы лет 7.

Через время я начала замечать ужасную притупленность. Моё чувство тревоги было заглушено, а вместе с тем я ощутила как заглушено единственное, что мне давало надежду через все это проходить и куда-то идти. Я в общем не сильно доверяла тем врачам, и лекарства пить перестала. Мне тогда поставили неверный диагноз, а лекарства мне не помогали, а только глубже запихивали то что нуждалось в контакте — примерно так я это вижу сейчас, и примерно так я почувствовала тогда. Знаю, что резко и без врача прекращать нельзя, но я постепенно прекратила сама.

Я до сих пор помню, как сразу сильно вернулась тревога, как я обливалась жаром и холодом в метро, и меня как могли поддерживали друзья, даже улыбались. И я была тогда этому очень рада. Между тем, в это время у меня на волне эйфории появились первые отношения с человеком. Мне очень повезло, потому что, хотя я и не могла испытывать особого влечения, я решилась пробовать и позвала на свидание давнего знакомого. И этот знакомый оказался тем самым человеком, который был радостным, мог слушать, честно не понимать всей тьмы, из которой ты невероятно напуганным изодранным стыдливым человеком пытаешься что-то рассказать, но оставаться с этим и проявлять заботу.

Сначала я казалась наверное просто странной, но эйфория и всё остальное вывели меня на новый виток, где порой на несколько минут или часов проглядывал свет и другая жизнь, где может быть хорошее настроение. Какое-то чудо. Неудивительно, подумала я, что меня никто не понимал, если может быть так базисно хорошо, разве реально поверить в ад? Первое время в отношениях мои безнадежные раны начали затягиваться, и это было непередаваемо радостно и очень страшно одновременно (вдруг не затянутся? вдруг возврат случился бы снова?). Я почти не бывала дома, общалась с друзьями, а потом стала по большей части общаться только с молодым человеком.

У него были крепкие границы, о которых я тогда и не слыхивала, и хотя бы имитируя их, я получала успокоение. Было сложно, потому что это не элексир на раны, это отношения, очень зависимые — и пока я восстанавливала силы, мой страх потери этого ресурса вырастал. Но и сильнее я становилась. Когда долго не растешь, потом вырастаешь быстрее. Те годы были похожи на чудесное избавление для меня. За время в отношениях с человеком, который был открыт говорить обо всём и давать мне поддержку, у меня уже месяца через 3 появились силы расстаться с булимией. Это произошло не сразу, и поверить в это самой мне было непросто, но постепенно новый способ жизни проявился сам собой.

Иногда, когда меня накрывало особенно, я просто шла, ложилась и не двигалась. Я звонила и говорила с молодым человеком, даже если мне казалось, что всё безнадежно и я говорю глупости, — все равно это помогало. Я общалась с людьми из группы в vk, которые переживали или пережили опыт булимии. Я пробовала все, что придумывалось. И очень редко на несколько минут я верила, что все излечимо.

И я излечилась. Через год я пришла в диспансер, и меня спросили, когда я последний раз прибегала к булимии. Я сказала, что не помню, мне потребовалось отпустить контроль в той области, чтобы принять, что все может уйти, и мне не поверили. Я тоже читала, что так не бывает, но так и было. За три года в психоневрологическом диспансере сменилась большая часть врачей, и я, придя туда, попала к заботливым, участливым людям. На комиссии с новым главврачом меня снова расспрашивали обо всём и сказали, что я здорова, а то, что у меня написано в карте — это (врач покачал головой и вздохнул, сделав фейспалм).

И вот через 5 лет у меня всё было настолько хорошо, что я помню как проснулась от радости рано утром. Я подумала, что во мне столько сил и любви, что мне захотелось детей от молодого человека, с которым мы тогда всё ещё встречались. В то же утро ко мне зашла в гости мама, я подумала что так рада её видеть, и так рада, что я счастлива и здорова, и всё позади. И тогда моя мама спросила, «а не строю ли я глазки» её мужу (моему отчиму уже лет десять, на минуточку). Сказать, что у меня всё перевернулось — это мягко выразиться. Я к такому повороту готова не была. Я ответила «нет», но во мне появилось столько ярости, тревоги и непонимания, что я впервые обратилась к психологу за деньги.

И надо сказать, я так и не решилась поделиться этой историей с психологом. Я ходила полгода каждую неделю и почти всё время рыдала на сеансах. Я не совсем понимала, как строится терапия, у меня не получалось сформулировать запросы, но и всё равно мне стало лучше, в голове будто появился ещё один голос, который был вежлив и чуток. Моя жизнь сделала петлю с заходом во тьму ещё раз, переедание снова появилось (но уже только оно, и это радовало).

Спустя год я переехала к молодому человеку, и первое время просто благополучно забывала свой бывший дом. Мне становилось лучше и счастливее день ото дня, а несовпадения с молодым человеком по многим вопросам были для меня цветочками, конечно. Я так быстро набралась своих естественных сил, что у меня появились здоровые желания самореализации и большей честности с миром. И вот тут незаметно как-то я стала подстраиваться подо всех все меньше и меньше. И уже месяца через три поняла, что эти длительные и спасительные отношения больше не работают. По-старому я не могла, а по-новому не умела.

Уехать обратно к родителям я не могла, да и представить, как я буду жить без человека, отношения с которым вернули меня из ада, тоже не получалось. На всякий случай, я охладела и предложила расстаться, но жить вместе. Он согласился, и почти ничего не изменилось, только с каждым днём было чуть больше холода. И всё становилось заметнее для всех. Его родители и друзья начали меня недолюбливать, и это было взаимно. Но мы жили вместе ещё 1,5 года.

Надо сказать, что за это время путешествия начали наоборот бросать меня в тоску и сталкивать с вытесненными эмоциями. Однажды я была в Норвегии, смотрела на бесконечные леса и океан и ничего не чувствовала. Я поняла, что что-то надо делать, но сил не было. Только иногда я орала изо всех сил на молодого человека и плакала, и он говорил, чтобы я ушла от него и что всё кончено — тогда я понимала, что почему-то уйти не могу.

Через год мои тревога и приступы апатии всё-таки заставили меня попробовать сервис психолога по мессенджеру — это было новинкой и очень дёшево, а денег на терапевта, как я тогда думала, у меня не было. За неделю общения с психологом в Телеграме я вдруг ясно увидела, что хочу расстаться, и почему не могу этого сделать. До этого я догадывалась, что нахожусь в созависимых отношениях, но тут с психологом я чётко это поняла.

Это случилось внезапно, я шла с работы по летним тихим улицам и читала статью, которую нагуглила, когда меня возмутило, что психолог сравнил моего молодого человека с родителем. В этот момент внутри меня будто резервуар перевернулся, меня окатило прозрение и куча энергии к нему. Я пришла домой и стала рыться в закладках, что-то читать по психологии. И наткнулась на запись вебинара «выход из внутреннего ада», который когда-то привлёк меня точностью моей же формулировки, но темы прошлого я касаться очень боялась. Я смотрела тот вебинар и то ли плакала, то ли растворялась в единении со всем сущим, потому что вдруг увидела себя не ужасным нечистым человеком, а человеком, который встретился с обстоятельствами. Я вдруг поняла, что это был за ад. И что другие люди о нём знают, и сами с ним сталкиваются.

Моя вера в счастливую жизнь, которая годами пыталась подать голос, снова окрепла за час. Я твёрдо решила идти на терапию, и я спокойно отнеслась к тому, что за эти деньги могла бы каждый месяц путешествовать. Потому что без света мне уже никакие путешествия скоро бы не понадобились, а свет — это дело заботы о себе и контакта с собой. Кроме того, я точно помню, как поняла, что мои раны не излечены, и я опять делала вид, что их нет. А здоровье — это дело первое, даже если по-привычке все обращают внимание только на видимые раны.

Я пошла на терапию. И смогла через месяц съехать и встретиться с долгожданной жизнью с собой. Изменения, которые происходят в терапии, безграничны. Это неровный путь, когда тебе то хорошо, то кажется опять не туда. Я сейчас вообще рекомендую её всем, и не представляю, как жила без неё.

Я перестала общаться почти со всеми людьми из прошлого, потому что не могу. За всё это время рядом со мной почти не оказывалось людей, которые могли меня поддержать, а родители и семья вообще считали ненормальной и относились соответствующе. Почти. Всегда оказывался какой-то проблеск рядом — то подруга не осудит, то брат скажет что-то приятное и тёплое, то преподаватель в институте проявит чуткость (вот это вообще трогательно, до сих пор помню с благодарностью!). А бывали друзья на каких-то этапах, которые и вовсе выслушивали и поддерживали вниманием. Мне почти все это время очень помогало искусство и театр. Не всё и не весь, но если и были какие-то guidelines, я находила их там.

Сейчас мне до сих пор страшно смотреть в ту боль, и знаю что там ещё много есть с чем встретиться, раз страшно. До терапии я относилась к депрессии как к некой каре за что-то, а сейчас вижу это как непримиримую дорогу к контакту с собой. Я ценю и уважаю боль, я теперь как будто могу это, и меня это очень радует. Недавно я записала фразу «или бойся, или страдай», мне она очень откликается. Бегать от чувств можно кажется очень долго, и страдание, сопутствующее этому, копит решимость встретиться со страхами. Встреча со страхом даёт чувство такого освобождения — мне иногда кажется, с сердца уходят тонны груза. Но и силы нужны. И поддержка — и за это я так ценю терапию.